Основополагающий принцип идентичности

Вера и идентичность — не одно и то же, хотя устоявшаяся, безмятежная жизнь редко даёт повод заметить, где кончается одна и начинается другая. Это различие становится видимым только под напряжением — когда вера самого верующего становится сомнительной для него самого. Именно в этой точке оба элемента становятся источниками напряжения, а не отражения.

Два старообрядческих писателя — один ныне живущий белокриницкий писатель, другой федосеевский наставник, скончавшийся почти столетие назад — каждый по-своему рассматривал это напряжение в его острейших формах, и резкий контраст их взглядов даёт возможность содержательно всмотреться в то, что стоит за этим напряжением.

«Мы вступили во время, когда вера всецело захвачена притворством, простым подобием веры. Верующий сменился актёром, играющим верующего. Никакие периоды религиозного охлаждения, на мой взгляд, не сравнятся с нынешним временем по самому качеству его безбожия. Внешние проявления религиозности, самоопределение верующего, сама религиозная идентичность вытеснили глубинную, истинную духовность — мистическую связь с Богом и искание этой связи. Внешние атрибуты религиозности ныне заявляют о себе как о самоценности и самоцели.

Дух века сего подменил веру атрибутами веры, а верующих — имитаторами веры. И эти имитаторы что-то говорят, спорят, доказывают. Они конструируют целые миры под эмблемами веры, к которой имеют самое формальное отношение. И их никак не уличить — потому что веропритворство перешло на самые психические пласты».

Кирилл Михайлович Товбин. Вера и идентичность

«Вот мы называемся староверами, но наша наружность свидетельствует о противоположном. Часто отвечают: “Надо в душе хранить заветы благочестия”. Но это лишь изворот. Твоя нечестивая наружность насильно напялена кем-то на тебя, или это твоё собственное желание? Понятно, что не насильно, а исходит от твоей воли, от твоей приверженности всему новому и развращённому. Наружность твоя ясно обличает пустое внутреннее содержание. На тебе мундир не Христова воинства, а антихристова. При встрече с таким “старовером” сжимается сердце от горечи — “что же у тебя старого, зачем ты называешься старовером?”»

Гавриил Евфимиевич Фролов. Заветы старины

Две приведённые выше цитаты представляют собой, если угодно, два обвинения, брошенных современному христианину. Разумеется, оба метят прямо в современного старовера — но, приложив некоторое воображение, эти горькие размышления вполне можно применить и к современному христианину любой конфессии, даже если частности будут иными.

Современный никонианин, возможно, не так остро осознаёт своё внешнее облачение во храме — но стоит лишь заменить внешние знаки идентичности на частоту и характер его внешнего участия в храмовых обрядах, и то же самое обвинение будет предъявлено.

Обвинение Товбина страшнее из двух, потому что усердием его не опровергнуть. Он обвиняет век не в лености, не в том, что тот попросту дал благочестию угаснуть — он обвиняет его в подлоге, в устойчивом и по большей части удавшемся проекте подмены, при котором внешние знаки веры были сохранены, тогда как вера, которую они отражали, умерла от голода. По его счёту, стараться больше — не помогает. Имитатор может говорить, спорить, доказывать, возводить целые интеллектуальные постройки под знаком веры, в которую он на деле никогда не входил, и никто — ни его соседи, ни его собратья по вере, ни даже, что тревожнее всего, сам имитатор — не сможет со стороны заметить разницы. Если это так, то человек не может установить собственную искренность, исследуя собственное усердие. Само это усердие и есть материал, из которого сделана имитация.

Фролов не оставляет места такому отчаянию — и именно поэтому не предлагает и такого убежища. Его обвинение уже: он не позволит внутреннему человеку стать укрытием. На довод, что человек может дать внешней форме ослабнуть, сохраняя завет «в душе», он отвечает, что это лишь изворот — что вялая или испорченная наружность не есть свидетельство некоего более глубокого внутреннего провала, она и есть сам провал.

Поставленные рядом, эти два утверждения не отменяют друг друга. Человек мог бы полностью удовлетворить Фролова — борода, правило, пост, одежда, все видимые требования исполнены без исключения — и всё же оставаться в точности тем актёром, которого описывает Товбин, играющим роль, которую он репетировал так долго, что уже не узнаёт в ней игру. А человек мог бы принять предостережение Товбина всем сердцем, заподозрить каждое своё внешнее соблюдение в возможном тщеславии — и тем самым лишь постепенно подтвердить приговор Фролова, по мере того как его наружность истончается вместе с ростом его же осторожности, пока то, что от него останется, не будет отличаться от обычного отступничества ничем, кроме стиля своего оправдания.

Необходимость и достаточность

На первый взгляд может показаться, что две цитаты — Товбина и Фролова — находятся в прямом противоречии. Это не так, хотя напряжение между ними, безусловно, есть.

Фролов утверждает, что старовер обязан отстаивать свою идентичность, и отстаивать её твёрдо. Что позволение знакам «внешнего» мира проникать в своё существование есть признак робости перед миром, духовно враждебным вере.

Он прав, разумеется.

Проще говоря — сохранение установленной христианской идентичности есть необходимое условие веры, поскольку отказ от этой идентичности сам по себе есть форма отречения от веры, её породившей.

Товбин же, разбирая нынешние толпы христианских зомби — исполняющих обряды веры без жгучей нужды во Христе, без готовности пожертвовать своим местом в мире, чтобы последовать за Ним, при этом сохраняя внешние знаки, — показывает, что это делает человека самозванцем. Мякиной, ждущей, когда её сожгут. Товбин ясно даёт понять в своём эссе: идентичность не есть достаточное условие веры.

Авраам и Руфь

Необходимость и достаточность описывают форму проблемы; они ещё не описывают её историю. Писание даёт нам два образцовых примера обращения, и стоит сразу заметить: они не сталкиваются с одной и той же проблемой, потому что не переживают один и тот же опыт.

В Ветхом Завете отец и величайший образец веры — Авраам. Но именно в его отцовстве через веру Бог отделяет его от земли его и от народа его, как бы отличая веру от происхождения по плоти:

«И сказал Господь Авраму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе».

Бытие 12:1

Повеление требует тройного ухода — земля, родство, дом отца — и предлагает взамен лишь одно, сокрытое место назначения: «землю, которую Я укажу тебе». Авраму не предлагают к чему-либо присоединиться. Присоединяться пока не к чему — народа ещё нет. Вера Авраама не могла быть воспринята через унаследованную религиозную культуру, потому что унаследовать было нечего. Он не обращённый в обычном смысле слова.

«Есть такие, кто призван законом любви, который в самой их природе, и который изначальное Благо вложило в них при самом их создании. Слово Божие пришло к ним, и они без малейшего сомнения последовали за ним с готовностью, как праотец Авраам, — ибо когда Господь увидел, что не от научения человеческого он научился любить Бога, но по закону, вложенному в его природу с самого момента его зачатия, Господь явился ему и сказал: “Выйди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе”. И он пошёл, не сомневаясь и не медля, но готовый к своему призванию. Он — образец того устроения души, которое и доныне пребывает во всех, идущих по его стопам. Трудясь и взыскуя страха Божия в терпении и безмолвии, они достигают истинного образа жизни, ибо души их готовы следовать за любовью Божией. Таков первый род призвания».

Антоний Великий. Письма. Revue de l’Orient Chrétien, 14 (1909), с. 289

Преподобный Антоний называет путь Авраама «первым родом призвания». Не сопровождаемый никаким окружающим свидетельством или культурой, этот путь предлагается как древнейший и крайний пример прихода веры, а не как единственно возможная её форма. Большинство приходящих к вере впоследствии — и Руфь среди них — идут иным путём: через привязанность к народу, уже несущему в себе ту веру и ту идентичность, которую Авраам воспринял первым.

«Она сказала: вот, невестка твоя возвратилась к народу своему и к своим богам; возвратись и ты вслед за невесткою твоею. Но Руфь сказала: не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдёшь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог моим Богом; и где ты умрёшь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Господь, и ещё больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою».

Руфь 1:15-17

Там, где Авраму не к чему было присоединяться, у Руфи есть всё, к чему можно присоединиться, и это существенно меняет характер её отречения. Она совершает в миниатюре то же, что совершил Авраам — оставляет землю, народ и, как моавитянка, подразумеваемых домашних богов своего отца, — но она не уходит в пустоту. Она идёт навстречу уже сложившемуся народу, уже данному закону, своду обычаев, в формировании которых она не участвовала и менять которые не имеет права. Послушание Авраама — творческое. Послушание Руфи — подчинённое.

Святитель Иоанн Златоуст сравнивает Руфь с нами:

«Смотри же, как события жизни Руфи соответствуют нашим собственным... И как она никогда не вступила бы в такой брак, если бы прежде не оставила отца своего и не пренебрегла домом своим, родом своим, отечеством своим и родственниками своими, так и Церковь, оставив отеческие обычаи, стала возлюбленной Женихом Христом. Об этом и пророк, обращаясь к Церкви, говорит: “Забудь народ твой и дом отца твоего. И возжелает Царь красоты твоей” (Пс. 44:11-12). Так поступила и Руфь, и через это стала матерью царей, как и Церковь, ибо от неё произошёл Давид».

Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на Евангелие от Матфея, 3.4

Златоуст не просто хвалит верность Руфи как поучительный частный случай. Он называет её прообразом самой Церкви. Каждый обращённый, оставляющий «отеческий обычай» ради Христа, в этом прочтении не просто делает нечто подобное тому, что сделала Руфь, — он повторяет тот самый жест, которым Церковь и была учреждена как таковая. Невеста становится Невестой лишь перестав быть дома.

Взятые вместе, Авраам и Руфь — не две противоположные модели, а две ступени одной. Вера, воспринятая без всякой окружающей культуры, способной её вместить, не останется без культуры навсегда — культура и есть то, что производит послушание, если дать ему время, потомков и действительно обретённую землю. Но вера, воспринятая в уже сложившееся культурное наследие — положение Руфи, и положение всякого, кто сегодня обращается в уже существующее исповедание, — не может перескочить первую ступень, чтобы достичь второй. Руфи всё равно пришлось оставить Моав. Присоединение не отменяет ухода — оно следует за ним. Именно в этой точке обращённого искушает перевернуть порядок — искать той принадлежности, которую Руфь обрела в Вифлееме, прежде чем совершить то отречение, которое сделало её достойной эту принадлежность принять.

Однако это отречение осложняется тем, что сегодня нелегко определить, от чего именно нужно отрекаться. Усложняющие вводные истории и политической философии затемняют то, что должно быть оставлено. Действительно ли сегодня необходимо оставить свою землю? С моей точки зрения — это невозможно, поскольку не существует старообрядческих земель, куда можно было бы переселиться, за исключением малых общин, редко пользующихся полной изоляцией.

И следует сказать прямо: и Моав, и земля отцов Авраама были открыто языческими. Ветхий Завет не даёт ни одного примера строгого исследования духовных, философских или политических воззрений той или иной земли при решении, что её необходимо физически оставить. Значение имело одно — поклоняется ли эта земля ложным богам или Богу истинному.

Кто сегодня живёт в землях, в истории и культуре которых не было бы веры в единого истинного Бога, и притом в Иисуса Христа? В Писании нет формулы, по которой человек был бы обязан выступать судьёй своей культуры сверх этого простейшего критерия. Вопрос, оставаться или уходить, не может быть решён с уверенностью.

Библейское назначение идентичности в Ветхом Завете

Послушание Руфи отвечает на вопрос, нужно ли присоединяться к уже существующей идентичности, а не обходить её стороной. Оно не отвечает на более трудный вопрос: что именно внутри этой идентичности действительно обязательно, и почему. Но здесь мы ищем лишь те принципы, которые можно приложить к нашим собственным обстоятельствам. Случай Закона Моисеева по своей природе весьма отличается от культурных предписаний нынешних земель. Наши предписания, наши правила благочестия не были переданы Богом напрямую, и их обязывающая сила не может быть измерена той же мерой.

«Соблюдайте все постановления Мои и все законы Мои и исполняйте их, чтобы не свергнула вас с себя земля, в которую Я веду вас жить. Не поступайте по обычаям народа, который Я прогоняю от вас; ибо они всё это делали, и Я вознегодовал на них».

Левит 20:22-23

Это прежде всего нравственный и обрядовый запрет — «обычаи», о которых идёт речь, суть практики, уже осуждённые. Но механизм намеренно широк: Израилю запрещаются не только конкретные мерзости окружающих народов, но их пути как таковые, рассматриваемые как целое, способное осквернять уже самой близостью, независимо от того, греховен ли сам по себе, при отдельном рассмотрении, тот или иной обычай. Логика здесь предупредительная, а не разбирающая каждый случай в отдельности. Дистанция требуется потому, что уподобление, если его не сдерживать, редко останавливается на той границе, которую предполагала та или иная сторона.

«Ибо ты народ святый у Господа Бога твоего, и тебя избрал Господь, чтобы ты был собственным Его народом из всех народов, которые на земле».

Второзаконие 14:2

Здесь основание смещается с запрета на идентичность как на устойчивый факт. Особость утверждается прежде исполнения какой-либо конкретной заповеди.

Более трудный вопрос — предназначалась ли эта особость когда-либо для того, во что человек одевается, или только для того, во что он верит и что делает. Фролов, отстаивая первое, приводит два свидетельства:

«Преподобный Феодор пишет: “Каждый являет себя собственным своим видом”. И Василий Великий говорил, что “на христианине, даже в самой одежде его, положена некая отличительная печать”».

Но само по себе сохранение отличительного облика, даже среди чужих, ещё не объясняет, действует ли здесь некий лежащий в основе принцип — или само различие есть самоцель. Для преподобного Феодора Студита действие облика заключается именно в том, что он являет. Это прямая польза для «другого».

Во Второзаконии, глава 22, сказано: «Не надевай одежды, сделанной из разных веществ, из шерсти и льна вместе. Сделай себе кисти на четырёх углах покрывала твоего, которым ты покрываешься» (ст. 11-12).

Ефрем Сирин истолковывает это назначение так: «Законодатель желал, чтобы народ его отличался от языческих народов даже самой своей одеждой».

О кистях — Бог заповедует Моисею:

«Объяви сынам Израилевым и скажи им, чтоб они делали себе кисти на краях одежд своих в роды их, и в кисти, которые на краях, вставляли нити из голубой шерсти; и будут они в кистях у вас для того, чтобы вы, смотря на них, вспоминали все заповеди Господни, и исполняли их, и не ходили вслед сердца вашего и очей ваших, которые влекут вас к блудодействам».

Числа 15:38-39

Если первая функция облика — являющая, то вторая — мнемоническая, то есть предназначенная для внутреннего памятования. Одна функция внешняя, другая — внутренняя.

Текст не говорит, что кисть отличает Израиля от народов, за ним наблюдающих. Он говорит, что кисть существует для того, чтобы Израиль, глядя на собственную одежду, вспоминал — чтобы «не ходил вслед сердца своего и очей своих». Знак здесь — не сигнал, посылаемый вовне; это устройство, закреплённое на теле, чтобы прерывать собственную забывчивость носящего его, помещённое именно там, куда непременно упадёт его собственный взгляд. Кирилл Александрийский раскрывает ту же логику аллегорически:

«Закон заранее предусмотрел, чтобы гиацинтовые нити свисали и с одежд, и с руки, как бы возвещая тем самым: да будет вам возвещение с небес одеянием ума и облачением разума, и определителем правых дел — закон!.. Ибо, полагаю, совершенно ясно, что тот, в чьём уме пребывает Божественный закон, несомненно будет и твёрдо утверждён, и стоек в добродетели... Посему продолжительное и постоянное попечение о законе ведёт на правый путь — или, что то же самое, на путь, угодный Богу, — отгоняя от человеческой души некий, так сказать, туман и мглу — забвение».

О поклонении и служении в духе и истине, 2.7

О бороде мы видим ещё один пример религиозного знака идентичности как метки, призванной отличать верных от окружающих: «Не стригите головы вашей кругом, и не порти края бороды твоей» (Лев. 19:27 [не 19:23 — см. примечание выше]). Ефрем Сирин говорит, что этой заповедью «закон удерживает евреев ещё и от другого языческого обычая [то есть от бритья]» (Толкование на книгу Левит).

Замечание Ефрема о том, что «закон удерживает евреев ещё и от другого языческого обычая», ставит бороду в один ряд с внешней, являющей функцией кисти, а не с её внутренней функцией.

Всё рассмотренное до сих пор предполагает единую линию — по крови и по вере. Апостольская Церковь сталкивается с тем, чего не пришлось встретить ни Аврааму, ни Руфи: с множеством обращённых, приходящих вовсе без притязания на эту линию, и встаёт вопрос — обязаны ли по наследству носить знаки, данные одному народу по причинам, коренящимся в собственной истории этого народа, те, кто не разделяет с ним ничего из этой истории. Святые Пётр и Павел, и Собор в Иерусалиме отвечают на этот вопрос напрямую — и не одним голосом.

Апостольская идентичность

Невозможно преувеличить, сколь радикальным было снисхождение к множеству язычников, обращавшихся и принимавших крещение. Здесь уместна вся пятнадцатая глава Деяний целиком:

«Тогда восстали некоторые из фарисейской ереси уверовавшие и говорили, что должно обрезывать язычников и заповедовать соблюдать закон Моисеев... Петр, встав, сказал им: мужи братия! вы знаете, что Бог от дней первых избрал из нас, чтобы из уст моих язычники услышали слово Евангелия и уверовали; и Сердцеведец Бог дал им свидетельство, даровав им Духа Святаго, как и нам; и не положил никакого различия между нами и ими, верою очистив сердца их».

Деяния 15:5, 7-9

Если Бог «не положил никакого различия между нами и ими, верою очистив сердца их», то знаком принадлежности к роду Авраама более не служат ни происхождение, ни обрезание, ни Закон, но то единственное, чем обладал сам Авраам ещё до того, как всё это возникло: вера, не сопровождаемая наследием. Собор не распространяет иудейскую идентичность на язычников. Вместо этого он рассматривает оба народа как произросшие из одного корня домоисеевой веры — веры, которую, прояви её сами израильтяне во время бегства из Египта, могла бы сделать сам Закон излишним.

Далее в Деяниях Иаков, выступая как глава собора и утверждая своим суждением слова Петра, отвергает непрактичное бремя принятия Закона Моисеева для множества обращённых из язычников.

«Посему я полагаю не затруднять обращающихся к Богу из язычников, а написать им, чтобы они воздерживались от оскверненного идолами, от блуда, удавленины и крови».

Деяния 15:19-20

Это не урезанный Закон. Собор не просит язычников стать частичными иудеями. Он просит их стать — впервые в истории Израиля — просто праведными язычниками, принятыми в целости.

Этот минимализм не следует принимать за всё то, чем впоследствии станет христианская идентичность. Это почва — первое, тончайшее из возможных условий, в котором на протяжении последующих столетий вырастет совершенно новая культура. Но какая бы христианская идентичность ни выросла впоследствии, взрастить её мог только Бог — в ответ на подлинную веру обращённых.

«Вера в Бога очищает сердце; чистое сердце видит Бога. Но поскольку сама вера порой определяется людьми, обманывающими самих себя, так, будто достаточно просто верить, — иные, веруя, при этом живя греховно, обещают себе даже созерцание Бога и Царства Небесного... Неужели и они узрят Бога? Его узрят чистые сердцем. А кто назовёт нечистых духов чистыми сердцем? И однако же они веруют и трепещут. Мы должны отличать нашу веру от веры бесов. Ибо наша вера очищает сердце; их же вера делает их повинными. Итак, будем отличать нашу веру: недостаточно просто веровать. Не та вера очищает сердце. Сказано: очистив сердца их верою (Деян. 15:9). Но какою верою, если не той, о которой говорит апостол Павел: верою, действующею любовью (Гал. 5:6)? Эта вера отлична от веры бесов, отлична от веры людей никчёмных и погибших. Он говорит: вера. Какая вера? Та, что действует любовью и уповает на то, что обещает Бог. Нет ничего более точного и более совершенного, чем это определение».

Блаженный Августин. Слова, 53.10-17. PL 38:368

Различение, которое здесь проводит Августин, — это различение Товбина, на четырнадцать веков раньше, и притом сформулированное точнее, чем у Товбина: не всякая вера — одна и та же вера. Спасающую веру от веры бесов отличает не её предмет и не её сила, а её плод: вера, «действующая любовью». Имитатор, по собственным меркам Августина, не просто лжёт о том, что верует. Он может веровать искренне — и всё же обладать в точности верой бесов, лишённой любви, а не верой Авраама.

Около ста лет спустя после Иерусалимского собора было написано послание спорного авторства некоему Диогнету, где автор замечает, что христианин его времени, подобно нынешним христианским странникам, не имеет отечества и по-прежнему не имеет устоявшейся культуры, которую мог бы назвать своей. Но она, на его взгляд, и не была им нужна — ведь их вера, засвидетельствованная их жизнью, была достаточна:

«Христиане не отличаются от прочих людей ни страною, ни языком, ни обычаями, которые они соблюдают. Они нигде не населяют собственных городов, не пользуются каким-либо особым наречием и ведут жизнь, ничем не отличную от прочих. Только учение их — не плод размышления или изобретение людей, ищущих новизны; они не привязаны к какому-либо человеческому учению, как прочие. Но обитая в городах греческих и варварских, где кому досталось, и следуя местным обычаям в одежде, в пище и во всём прочем, они являют образ жизни удивительный и поистине невероятный. Они живут каждый в своём отечестве, но как пришельцы; участвуют во всём как граждане, и всё переносят как чужестранцы. Всякая чужая страна для них отечество, и всякое отечество — чужая страна. Они женятся, как и все; рождают детей, но не бросают своих новорождённых. У них общий стол, но не общее ложе. Они во плоти, но живут не по плоти. Проводят время на земле, но суть граждане небес. Повинуются установленным законам, но своею жизнью превосходят самые законы. Любят всех, и всеми гонимы. Их не знают, и всё же осуждают; предают смерти, и они оживают. Они бедны, но многих обогащают; во всём нуждаются, но всем изобилуют. Их бесчестят, и в самом бесчестии они прославляются; их злословят, и они являются оправданными; их поносят, а они благословляют; их оскорбляют, а они воздают честь. Делая добро, они наказываются как злодеи; наказываемые, радуются, как бы получая жизнь. Иудеи воюют против них, как против чужих, и эллины преследуют их, и ненавидящие их не могут назвать причины своей ненависти».

Послание к Диогнету

Автору письма и в голову не могло прийти, что через несколько столетий христиане сами овладеют той самой империей, которая их гнала, и что их собственные цивилизации разрастутся, утверждая собственные обычаи, создавая собственные предписания, собственные законы благочестия. Достаточность оставления греха — необходимое условие веры — стоит за словами Петра, за Посланием к Диогнету и за словами Августина.

Идентичность в последние времена

Установление христианского царства на земле никогда не было задумано как нечто постоянное. Апостол Павел, говоря о грядущем отступлении, сказал во втором послании к Фессалоникийцам о том, что предстоит:

«Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели, противящийся и превозносящийся выше всего, называемого Богом или святынею, так что в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога. Не помните ли, что я, еще находясь у вас, говорил вам это? И ныне вы знаете, что не допускает открыться ему в свое время. Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь. И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих и истребит явлением пришествия Своего: того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою силою и знамениями и чудесами ложными, и со всяким неправедным обольщением погибающих за то, что они не приняли любви истины для своего спасения. И за сие пошлет им Бог действие заблуждения, так что они будут верить лжи, да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду».

2 Фессалоникийцам 2:3-12

Стоит заметить, какого рода знание предполагает здесь Павел. Он не разъясняет, кто такой удерживающий, «ибо вы уже знаете» — смысл этот никогда не предназначался для передачи одним лишь текстом, но живым присутствием, произнесённым однажды и удержанным впоследствии в памяти общины, а не доверенным письму как таковому. Идентичность, по тому же принципу, всегда зависела от чего-то, лежащего за пределами отдельного человека, её несущего: от формы жизни, доступной прочтению и подтверждаемой общиной, которая несёт то, что ни один отдельный верующий, сколь угодно искренний, не способен нести в одиночку. Там, где такая община существует, идентичность имеет проверку вовне себя. Там, где её нет, проверка исчезает вместе с нею.

Толкуя этот отрывок, блаженный Августин, пожалуй, более лично и прямодушен в своём простом признании:

«Говоря же: “И ныне вы знаете, что не допускает открыться ему в свое время”, т. е. вы знаете, что его удерживает, в чем причина его промедления, он дал понять, что они-то знают, а он не хочет говорить об этом открыто. А потому мы, не знающие того, что знали они, при всем своем желании не в состоянии уяснить себе того, что разумел апостол; это тем более, что последующие слова его затемняют этот смысл».

Блж. Августин. О Граде Божием, книга XX, глава XIX

Августину довольно и того, чтобы признать: он не знает, что означает этот отрывок и на что указывает апостол Павел.

Феодорит Кирский яснее:

«Под “удерживающим” иные разумели Римское царство, а иные благодать Духа, то есть антихрист не придет, пока пребывает благодать Духа. Но невозможно прекратиться совершенно благодати Духа, ибо лишенным духовной помощи можно ли препобедить его ухищрения? … И божественный Апостол, как думаю, говорит не о Римском царстве и не о благодати Духа; напротив того, признаю истинным утверждаемое другими. Благоугодно Богу, чтобы антихрист явился во время скончания. Посему Божие определение не позволяет явиться ему ныне».

Блж. Феодорит Кирский. Толкование на 2-е послание к Фессалоникийцам

Как опора веры, как доказательство, или, вернее, как искреннее отражение подлинной веры, христианская идентичность видима лишь другому. У идентичности есть общинное предположение.

Но присутствие Антихриста, а по нашему убеждению — широкая близость злокозненного Духовного Антихриста, должны действовать как некий всемирный растворитель, развязывающий те христианские нравы и благочестивые дела и увлекающий уже ослабевшую веру к отказу от её долга отвергать грех.

Действие Антихриста — не видимое насильственное нападение на народ, а его рассеяние, общее ослабление тех уз, которые вообще позволяют идентичности быть засвидетельствованной. Оставшись без общины, некогда державшей её в ответе, ослабевшая вера не просто угасает; она ищет себе оправдания — и находит его наготове в тех самых словах, которые мы только что прочли у Диогнета: что знаки эти никогда и не были существенны, что христианин всегда был странником, не отмеченным никаким особым обычаем. То, что во втором веке было честным описанием юной Церкви, не имевшей отечества, становится, под растворяющим влиянием антихриста, удобным алиби для Церкви, у которой некогда было отечество и которая попросту его оставила.

Вавилон издавна служит образом мировой державы, поглощающей верных в собственный порядок. Прочитанное так, изгнание Даниила — не просто исторические тяготы, а репетиция самого состояния царства Духовного Антихриста: верный остаток, без храма, без родной земли, часто без обычных опор целостной религиозной культуры, обязанный продолжать быть тем, к чему призван, внутри империи, которая нисколько не заинтересована в его уничтожении — лишь в его поглощении.

«Даниил положил в сердце своем не оскверняться яствами со стола царского, ни вином, какое пьет царь... чтобы не оскверняться».

Даниил 1:8

Особое значение для верности Даниила Богу имеет именно та пища, которую он вкушает. Дело здесь не просто в посте или пищевых предписаниях как таковых. Само вкушение пищи притеснителя оскверняет — вот в чём суть этого примера. Это напоминает историю святого Феодора Тирона, который через видение предупредил христиан не есть пищу, намеренно оскверненную на торжище. Даже неведомое вкушение осквернило бы! Тем не менее вопрос пищевых предписаний и постных правил занимает центральное место в собственном чувстве послушания христианина заповедям Божиим.

Лишь позже Вавилон предлагает образ, которому нужно поклониться, и ров, в который нужно быть брошенным, и здесь тот же принцип действует уже дороже:

«Если же нет, то да будет известно тебе, царь, что богам твоим мы не служим и золотому истукану, который ты поставил, не поклонимся».

Даниил 3:18

«Даниил же, узнав, что подписан такой указ, пошел в дом свой; окна же в горнице его были открыты против Иерусалима, и он три раза в день преклонял колени, и молился своему Богу, и славословил Его, как это делал он и прежде того».

Даниил 6:10

«Как делал он и прежде того». Это показывает, что действия Даниила были самим сохранением его еврейской идентичности. На каждом этапе его сопротивление принимает одну и ту же форму: намеренное сохранение отличительной практики, противостоящей культуре, враждебной его идентичности.

Империя могла бы поглотить тысячу таких людей, не заметив потери, и почти так и сделала — из собственного народа Даниила лишь немногие, помимо его малого сообщества, названы сохранившими хоть какую-то часть своей идентичности. Уверенность империи заключалась именно в том, что идентичность, сохранённая или оставленная, не имела практического значения для её власти. Сопротивление Даниила было направлено, иными словами, не против империи, требовавшей его подчинения, а против империи, которой было попросту безразлично, подчинится ли он, — до тех пор, пока в три определённых момента это определённо перестало быть безразличным. Это ближе к нынешнему состоянию, чем позволяют предположить более драматичные сцены. Образ Навуходоносора и ров Дария — исключения в истории Даниила, а не правило; на протяжении большей части книги империя попросту продолжает своё течение, не тревожась, а Даниил попросту соблюдает свои часы, никем не замечаемый. Печь и ров — вот что случается в те редкие разы, когда безразличная империя ненадолго замечает.

Именно здесь Даниил ближе к нынешнему состоянию, чем поначалу подсказывает контраст с неким видимым врагом. Вавилон Навуходоносора, в отличие от растворителя, разлагающего без противостояния, всё же мог быть спровоцирован на то, чтобы объявить себя, — образ мог быть воздвигнут, ров мог быть приготовлен.

Нынешнее рассеяние не сулит подобных моментов, на которые можно было бы уповать, сколь бы редко они ни выпадали даже Даниилу. Даниил имел возможность того, что безразличие в любой миг может обостриться до противостояния, тем самым дав ему ясного врага, которому можно сопротивляться, — век-растворитель отказывает даже в этой возможности. Соблюдение Даниилом пищевых правил и его молитвенная обращённость к Иерусалиму по-прежнему остаются верной моделью того, как выглядит верность в обычные дни. Лишь надежды на грядущую печь, окончательно проясняющую дело раз и навсегда, нынешнее состояние не подсказывает.

Диаволу попросту больше не нужна печь.

Христианство рассеяния

Частичные условия идентичности сохранялись «как прежде», в Вавилоне, немногими — в подавляющем большинстве дней, когда никакой ров не ждал и никакой наблюдающей империи не было до того дела. Если это и есть верная модель сохранения идентичности под властью безразличной силы, то само состояние рассеяния может оказаться вовсе не просто умалённой версией испытания Даниила. Оно вполне может быть его обычным опытом.

Быть странником на чужой земле было признано апостолом Петром — и, пожалуй, даже удостоено похвалы с его стороны:

«Петр, Апостол Иисуса Христа, пришельцам, рассеянным в Понте, Галатии, Каппадокии, Асии и Вифинии избранным».

1-е Петра 1:1

«Возлюбленные! прошу вас, как пришельцев и странников, удаляться от плотских похотей, восстающих на душу, и провождать добродетельную жизнь между язычниками, дабы они за то, за что злословят вас, как злодеев, увидя добрые дела ваши, прославили Бога в день посещения».

1-е Петра 2:11-12

Послание к Евреям утверждает то же самое ещё резче:

«Все сии умерли в вере, не получив обетований, а только издали видели оные, и радовались, и говорили о себе, что они странники и пришельцы на земле; ибо те, которые так говорят, показывают, что они ищут отечества. И если бы они в мыслях имели то отечество, из которого вышли, то имели бы время возвратиться; но они стремились к лучшему, то есть к небесному: посему и Бог не стыдится их, называя Себя их Богом: ибо Он приготовил им город».

Евреям 11:13-16

Текст не описывает чужеземность как препятствие, которое патриархи претерпевали на пути к чему-то лучшему. Он описывает чужеземность как самое существо того, за что они достойны похвалы — «все сии умерли в вере, не получив обетований». Странничество, рассеяние, отсутствие земли, которую можно было бы назвать своей. Это названо здесь состоянием, подобающим самой вере как таковой, а не изъяном, ожидающим исправления, как только обстоятельства улучшатся.

Если рассеяние, на этих условиях, не есть ущербный образ веры, а одно из древнейших и самых естественных для неё состояний. Так что же именно, конкретно, всё ещё обязательно при этом состоянии?

Не всякая практика, рассмотренная в этом эссе, способна пережить утрату Московии в целости — кафтан, косоворотка и сарафан никогда не были укоренены ни в чём, кроме истории отдельного народа. Но, по меньшей мере, те начала благочестия и идентичности, что описаны в Новом Завете, должны соблюдаться неукоснительно.

Довод Павла о покрытии женской головы и о запрете мужчинам носить длинные волосы, а женщинам — короткие, поучителен:

«И всякая жена, молящаяся или пророчествующая с открытою головою, постыжает свою голову, ибо это то же, как если бы она была обритая. Ибо если жена не хочет покрываться, то пусть и стрижется; а если жене стыдно быть остриженной или обритой, пусть покрывается... Не сама ли природа учит вас, что если муж растит волосы, то это бесчестье для него, но если жена растит волосы, для неё это честь, так как волосы даны ей вместо покрывала».

1-е Коринфянам 11:5-6, 14-15

Павел не апеллирует ни к коринфскому обычаю, ни к закону Моисееву, ни к какой-либо унаследованной этнической практике. Он апеллирует к самому порядку творения и к самой «природе».

Одежда московита всегда была местной и исторической, с явными византийскими корнями. Но авторитет покрова заявлен как творческий — а это именно тот род принципа, которым рассеянный, культурно оторванный народ мог бы по-прежнему быть связан, не нуждаясь ни в Московии, ни в какой-либо отдельной нации за своей спиной.

Пост несёт то же двойное лезвие ещё острее, потому что само Писание даёт обе половины напряжения необходимости/достаточности.

«Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры, ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лицо твое, чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцом твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно».

Матфея 6:16-18

Христос не отменяет пост; Он предполагает, что тот продолжится, перенося при этом предназначенного свидетеля с ближних наших на Отца, «видящего тайное», — то же самое напряжение между являющей и мнемонической функцией, уже прослеженное на примере кисти и бороды, теперь высказанное Самим Христом.

Пророчество Исайи о посте — более полное рассмотрение структуры необходимости/достаточности, применённой к посту:

«Таков ли пост, который Я избрал, день, в который томит человек душу свою, когда гнёт голову свою, как трость, и подстилает под себя рубище и пепел? Это ли назовёшь постом и днём, угодным Господу? Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетённых отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся».

Исайя 58:5-7

Этим отрывком пост не упраздняется — он предполагается на всём его протяжении. «Пастырь» Ерма, писавшего в послеапостольское время, придаёт тому же принципу более конкретную форму:

«Этот пост, — продолжал он, — при исполнении заповедей Господа очень хорош, и соблюдай его таким образом: прежде всего воздерживайся от всякого дурного слова и злой похоти и очисти сердце свое от всех сует века сего. Если соблюдать это, пост у тебя будет праведный. Поступай же так: исполнив вышесказанное, в тот день, в который постишься, ничего не вкушай, кроме хлеба и воды; а то из пищи, что ты в этот день сбережешь таким образом, отложи и отдай вдове, сироте или бедному; таким образом ты смиришь свою душу, а получивший от тебя насытит свою душу и будет за тебя молиться Господу».

Пастырь Ерма. Подобие пятое, глава III

Ерм вовсе не рассматривает само воздержание как существо поста — он рассматривает его как повод для исчисления долга, который надлежит отдать бедным, в дополнение к пользе, которую даёт сам пост. Пост, соблюдаемый как чистое воздержание, без этой передачи, назван в той же самой притче не постом Господу вовсе, сколь бы полно ни отвергалась пища.

Но — я должен остановиться и сказать: горе тем лживым пастырям, которые искушают свою паству напоминанием о добрых делах (с намерением избежать «фарисейства»), но не требуют верности от чрева, — и которые, кажется, занимают повсюду церковные кафедры. Полагаю, что это слуги растворителя. Но я отвлёкся.

Что до самого покроя одежды — почти во всех культурах уже есть собственные, местные образцы, сохраняющие те же начала скромности, что видны в сарафане и кафтане. Только тщательно сбережённую практичность московитского платья не следует отбрасывать легко. И покрой, и длина мужских рубах, и свободный покрой сарафана равно дают скромное покрытие и удобство в самом буквальном богослужении через земные поклоны.

Человек, который, подобно Руфи, горит желанием держаться древней веры, обладает неким утешением, позволяющим ему заключить, что его изоляция — не нищета, которую нужно терпеть, а исполнение, которое нужно признать.

Обвинение Товбина, оглядываясь назад, никогда не сводилось к тому, что одни лишь внешние знаки составляют притворство, — оно состояло в том, что «я», лишённое одного пути подтверждения, найдёт себе другой, и что самый поиск подтверждения способен пережить любую перемену словаря, включая словарь вполне библейский.

Человек, тихо начавший восхищаться собственной участью, не поддержанный культурой собратьев по вере, — начавший находить в своей изоляции не тяготу, а заслуженное отличие, доказательство того, что он, в отличие от благополучных в мертвенности своих общин, обрёл подлинный удел странника, — не избежал той ловушки, с которой начиналось это эссе.

Он лишь нашёл её тончайшую форму.

Одинокий остаток, поздравляющий себя с тем, что он достаточно остаток, чтобы не нуждаться в общине, по сути не отличается от бородатого человека, которого Товбин в своём эссе обвиняет в «космической гордыне».

У него нет и утешения в своей изоляции, потому что нынешний мир предлагает ему всё. Он не может утверждать, что внешняя идентичность старовера ему подлинно недоступна, ибо в современном мире можно принять любой облик, какой пожелаешь, почти без всякого внимания со стороны.

Не могут и те немногие среди старообрядцев, кто серьёзно стремится сохранить внешние проявления благочестивой христианской жизни, смотреть на свои достижения как на доказательство чего-либо, кроме пустого тщеславия, если у них нет любви к ближнему, нет знания Писаний, нет живой веры, которую невозможно удержать от того, чтобы она изливалась вовне.

Напряжение между внутренней, духовной верой и внешней, видимой идентичностью — не просто напряжение, которое невозможно снять. Это существенное условие внутреннего конфликта, которое всегда должно служить напоминанием — не на манер кисти, напоминающей о законе, но напоминанием о собственной недостаточности человека перед Богом и о непрестанной борьбе за искреннюю веру в мире, управляемом неискренностью.